Этот кусочек джунглей в самом сердце крупного современного океанариума притягивает посетителей как магнит. Буйство тропических растений, собранных здесь с пяти континентов, дополняется реалистичными декорациями, плеском воды и таинственными звуками джунглей. Вдохновительница, создательница и «мама» экспозиции «Тропический лес», начальник одноимённого отдела Светлана Серкова рассказала о том, как это стало возможным.
— Светлана Геннадьевна, давайте начнём с самого начала. Как пробудился ваш интерес к биологии?
— Все мы родом из детства. Биологом был мой дедушка по папиной линии, директор школы в селе Листопадовка Воронежской области. До войны, а потом после возвращения с фронта, он преподавал в школе, и с самого раннего детства меня манила его «волшебная кладовая», в которой хранились старые наглядные пособия к урокам биологии. Там можно было увидеть невероятные вещи: инфузорию-туфельку, сделанную из подошвы от башмака с пластилиновыми органоидами, самодельных гидр, чучела птиц. К началу семидесятых годов все эти раритеты оказались в кладовой, и я, тогда пятилетняя, обожала в ней играть. Дедушка был хорошим рассказчиком, умея доходчиво объяснять самые сложные понятия. Мне кажется, что каждый ребёнок рождается со своим предназначением: кто-то с трех лет крутит гайки, а кто-то часами в луже рассматривает головастиков. Я относилась к тем детям, которые могут весь день просидеть у муравейника, наблюдая за жизнью насекомых. К слову, у другого моего дедушки со стороны матери была большая пасека, он восхищался пчёлами, удивляясь разумности их организации. Мне тоже очень нравятся перепончатокрылые - шмели, шершни и осы, а также люблю глянцевых жуков, обожаю стрекоз, даже некоторыми мухами любуюсь.
— Получается, что выбор профессии был предопределён?
— На самом деле, собираясь поступать в институт, я выбирала между биологией и медициной. Я даже посещала кружок «Юный медик» при мединституте. На одном из занятий нужно было вставить канюлю в вену лабораторной мыши, предварительно проведя обезболивание уколом в полость тела. Я смотрела из-за плеча преподавателя и думала: «Как колоть, не видя цели? А вдруг этой иглой попадешь в печень, почку, кишечник?» В общем, передумала я становиться медиком. Поэтому я выбрала биологический факультет ДВГУ. Закончив его, получила распределение в школу учителем биологии, а через 3 года попала в ФГУ «Примгоскарантин» и поняла, что защита растений – это моё. Мы досматривали образцы растительной продукции на предмет заражённости вредителями. Насекомых необходимо было определить до вида, в чашке Петри они норовили разбежаться в разные стороны. Надо было успеть рассмотреть под бинокуляром все их видовые признаки, и это было увлекательно. Таким образом, к растениям я пришла через зоологию. Кажется совершенно естественным, что защищая растения, нужно ненавидеть и уничтожать вредителей. Но я совершенно не испытывала к этим насекомым никакой неприязни. Это была как игра в прятки: было интересно, где в цветке прячется трипс или белокрылка — в лепестках венчика, среди тычинок или под листиком. Ещё в детстве у меня проявился досадный «дар»: именно я из ведра отборных яблок всегда доставала единственное червивое. Эта особенность проявилась и на работе, поэтому в отношении различных вредителей я была очень хорошим поисковиком. Позже, когда наша организация была преобразована в Россельхознадзор, моя работа стала преимущественно бумажной, и это было уже далеко не так увлекательно, как работа с живыми объектами. Очень хотелось вернуться к бинокуляру, к насекомым и растениям, поэтому когда появилась возможность уйти в Приморский океанариум, я её реализовала.
— А как появилась идея создания «Тропического леса»?
—Идея создания «зелёной зоны» появилась задолго до начала строительства научно-образовательного комплекса, в 2006 году. Решение о строительстве во Владивостоке крупнейшего океанариума России уже было принято на самом высоком уровне, и двадцать лет назад трое учёных из тогда ещё Института биологии моря: Дмитрий Питрук, Андрей Баланов и Вадим Серков — отправились в командировку в океанариумы Японии с целью разработки концепции будущего российского океанариума. Особенно им запомнились два — в городах Фукусима и Осака. Там были небольшие зоны посадок живых растений, но они их вдохновили, так как в серые пасмурные зимние дни глаза наслаждались даже этой малой зеленью, и сердце получало радость и уверенность, что весна придёт обязательно и природа проснётся. «Отцы-основатели» решили, что такую же зону отдыха, напоминающую тропический лес, необходимо включить в концепцию океанариума. Я восприняла эту идею всем сердцем и по мере сил подключилась к работе.
— В чём это выражалось?
— Снова вернусь ненадолго в детство. Мой отец был военным инженером-строителем. Иногда у него на работе случался аврал, и он на выходные приносил домой работу – поэтажные планы домов и других гражданских объектов – и просил меня помочь. Он научил меня читать чертежи и карты — обозначение каждого предмета, принципы расстановки по помещениям. Сначала он просто хотел меня занять, но потом удивился, что это действительно хорошо у меня получается, даже предлагал мне после 10 класса пойти учиться на архитектора. Поэтому, продолжая работать в Россельхознадзоре, я начала работать с проектными чертежами будущего океанариума, помогала рабочей группе составлять техническое здание на экспозицию «Тропический лес» и на вспомогательное помещение оранжереи. Мы обсуждали важные моменты, где будет карантинное помещение, зоны размещения растений, как они будут сориентированы по сторонам света. Сначала океанариум планировалось строить в бухте Патрокл, мы много сил вложили в этот проект, продумали всё до мелочей. Потом локацию поменяли на остров Русский, а здесь совершенно другой рельеф. Концепция сохранилась, но пришла другая компания проектировщиков, предложили свой вариант океанариума, к этой работе я подключилась позже.
— А когда океанариум окончательно стал частью вашей жизни?
— Официально я трудоустроилась к 2010 году, и мы с сотрудником Ботанического сада-института (БСИ) ДВО РАН Романом Дудкиным отправились в командировку на Тайвань, чтобы понять, как должен выглядеть «Тропический лес» в нашем океанариуме. Мы оценивали открытые и замкнутые системы, сравнивали размещение растений в разных зонах посадки, и нашей задачей было подобрать самые зрелищные и устойчивые виды. Я подбирала растения тропической зоны с высокой сопротивляемостью к болезням и видовой устойчивостью к вредителям (жёсткая листва, восковой налёт и др.), а Роман Дудкин, как классический ботаник и специалист по орхидеям, должен был понять, какие растения могли бы существовать в нашей замкнутой системе, с искусственной вентиляцией и без естественного света. Итогом поездки был список рекомендованных видов живых растений тропической экспозиции.
— Концепция — это прекрасно, но насколько сложно было её воплотить?
— Сложно воплощать чужие идеи. Но если это была твоя мечта, то к её воплощению летишь на крыльях, о ней думаешь и днём, и ночью. Сначала было слово, потом оно перешло на бумагу, потом получило бетонный «скелет», обросло живой плотью и стало тем, что мы видим сейчас. Конечно, было трудно. Трудно было в те моменты, когда требовалось свою идею донести до другого человека, например, скульпторов и художников. У нас есть 12 крупномерных муляжей, воссозданных с полной ботанической точностью. Скульпторы пытались создать их по своим понятиям, а мы их убеждали, что кора дерева должна быть не такой, как им «красиво», а такой, какая существует в природе. Мы специально ездили в Южный ботанический сад Китая в Гуанчжоу, собирали образцы листьев, цветов и плодов, фотографировали со всех ракурсов. Например, у нас есть потрясающее дерево, цветущая курупита гвианская. Никак не получалось достоверно его изобразить, но, когда мы привезли и дали скульпторам в руки живой цветок, и они его потрогали (а он действительно как восковой, с большой толщиной лепестков), всё получилось. Точно так же и с корой муляжей. Китайские скульпторы обижались на замечания, языковой барьер существовал, они говорили по-китайски, мы по-английски. Но всё же нам удалось сделать все муляжи растений с максимальной ботанической достоверностью. Очень много сил и жизненной энергии в экспозицию «Тропический лес» вложил академик Андрей Владимирович Адрианов. Я восхищаюсь его умом, трудолюбием, терпением, с которыми он погружался в каждую деталь ботанических информационных материалов, он сам писал и корректировал тексты стендов, оттачивая и доводя все до совершенства. Он давал нам такую сильную поддержку, советовал, вдохновлял и, главное, доверял нам, хотя делали мы это впервые. От всего сердца я выражаю ему нашу благодарность и глубокое уважение.
— С чего начиналась коллекция живых растений?
— В 2012 году в НАКе появилась теплица, и нужно было как-то настроить условия в ней (освещение, полив, вентиляцию) под тропические растения. Поэтому, экспериментируя, мы на первом этапе наполняли её собственными растениями. Мы сами покупали доступные плоды тропических растений в супермаркетах и собирали с них семена. Через год наступило время, когда у нас на рассадных столах выросла целая роща плодоносящих папай, и мы каждый день съедали по полновесному плоду. Тогда же в теплицу переехала кокосовая пальма, папоротники и другие личные растения сотрудников. Нам очень помогли специалисты Главного ботанического сада, г. Москва (ГБС), поделившись опытом и подарив некоторое количество черенков, в том числе и редких тропических растений. Большую помощь оказал и Ботанический сад Петра Великого (ПБС) из Санкт-Петербурга, и наш БСИ. Жители Владивостока, прослышав о нас, стали звонить и предлагать свои крупномерные растения, не помещающиеся в квартирах. Тропический лес для меня —это прежде всего люди, я смотрю на растение и вижу человека, который его подарил. Вот фикус эластика, его подарила Галина, дальше — хризолидокарпус, который передали Геннадий и Светлана. Араукария, которая уже достигла высоты восемь метров — это моё семейное растение, мы под ней отмечали каждый Новый год с 2001 по 2010. Когда я смотрю на кокосовую пальму, я как будто снова вижу изумлённые глаза старшего помощника капитана на торговом судне. Они купили на Филиппинах несколько мешков кокосовых орехов, сложили их в артелку (судовая провизионная кладовая), в рейсе вышла из строя холодильная установка. Все продукты вытащили, а эти мешки с орехами остались и забылись. Когда мы пришли с карантинной проверкой, нас встретила непроходимая кокосовая роща — все орехи проросли. Старпом сам был в шоке, он прекрасно знал, что живые растения ввозить нельзя, но растения образовались сами, и с этой рощей теперь нужно было что-то делать… И так со многими растениями, они у меня ассоциируются с какими-то людьми или ситуациями. Имена тоже сохраняются; если хозяин говорит, что этот фикус зовётся Валера, мы так и продолжаем его называть. Вот этот фикус Бенджамина, который уже вытянулся до восьми метров, когда-то стоял в горшке у мужа в кабинете и был аккуратным деревцем с шарообразной кроной. Теперь он, получив возможность для неограниченного роста корней, «ушёл в небеса», и мы видим только нижние метров шесть, а где он там выше в этих джунглях…
— Каковы основные достижения вашей команды?
— Самое главное, что «Мы это сделали!». Конечно, есть много недочётов — трудности с естественным освещением, недостаточный уровень вентиляции. Экспозиция находится в самом сердце океанариума, сюда не попадает естественный солнечный свет, и у растений не могут «включиться» природные биоритмы. Когда-то проектировщики направили запрос одной уважаемой организации с просьбой оценить, смогут ли здесь расти живые растения. Уважаемая организация ответила, что, к сожалению, это невозможно, и порекомендовала разместить здесь искусственные растения. Китайцы, оформлявшие экспозицию, очень обрадовались и сразу же стали предлагать нам всевозможные муляжи. Но пластиковая флора меня совершенно не радует, и я всё же отстояла зоны посадки живых растений, и мы добавили «правильный» свет. Получив обескураживающий ответ, я не опустила руки, а решила: «Да я не я буду, если это не сделаю». Мало того, что пластик со временем выцветает, собирает пыль. Он не несёт в себе энергетики живого растения, как по мне, это всё равно что ходить по кладбищу. А живое растение всегда в процессе: сегодня у него проснулась почка, завтра развернулся листик, через месяц оно зацвело. Эта постоянная смена состояний привлекает людей. Поэтому, человек, замечающий все эти моменты, придёт сюда и через год, и через два.
— Не говоря уже о том, что здесь растения растут, они ещё умудряются плодоносить, и не по одному разу.
— Это всё деревья, которые мы выращиваем с 2012 года, с того времени, когда у нас появилась теплица. Это деревья, которые мы прорастили из косточек и семечек, найденных в экзотических плодах с полок супермаркетов. Мы их любим, мы с ними разговариваем. Ежедневно, заходя в теплицу, я в первую очередь делаю глубокий вдох и определяю, кто у нас сегодня зацвёл и где созревает плод. По запаху я даже могу определить, что кто-то из растений заболел, и понимаю, что надо делать. Однажды, в самом начале становления теплицы к нам приехал представитель Главного ботанического сада и заметил: «У вас здесь всё по-домашнему». Тогда я удивилась и слегка обиделась, так как хотелось считать себя и нашу команду профессионалами, а сейчас понимаю, что это был комплимент. Профессионал приходит на работу, делает своё дело и уходит, а мы подходим к каждому и говорим: «Ну и как ты сегодня? А ты что наклонился? Ой, а ты цветонос выпустил, умница!»
— Сейчас, когда вы уже много лет руководите отделом тропический лес, к чему больше лежит душа — к растениям или к животным?
— Это очень сложно... Я боюсь навредить любому живому существу. Я уже рассказывала, что в юности я не могла себя заставить сделать укол лабораторной крысе, любовалась красотой жуков, гусениц и других сельскохозяйственных вредителей. То же самое и с растениями. Чем я отличаюсь от дизайнера? Дизайнер считает, что нужно создать красивую картинку, сформировать идеальный шарик из кроны дерева или сделать ровную полянку. Я веточку растения могу отрезать только в том случае, если она больна или для того, чтобы размножить. Почти все мои растения, которые я сюда принесла, были «непричёсаными», «нестрижеными» и росли дико, так, как хотелось им.
Даже работая с вредителями, я ими любуюсь: бабочка-белокрылка красавица, симметрия червеца завораживает. А какими прекрасными бывают так называемые сорные растения! Тропические сорняки полноправно растут у нас в экспозиции, мы их не стараемся уничтожить, мы их подсаживаем к крупномерам, закрывая почву и горшки, и все ими также любуются.
— Какую роль в вашей жизни занимает Приморский океанариум?
— Сказать, что в моей жизни он занимает очень большое место —этого недостаточно, последние 20 лет я им живу, и другого для себя не представляю. Да простят меня театралы, я не большой любитель ходить по театрам и выставкам, не являюсь спортивным болельщиком. Я люблю природу: шелест леса и стрёкот цикад, шум прибоя и синеву воды, пение птиц и красоту полевых цветов. Моя жизнь состоит из двух частей: семья и работа. Как говорят мудрые люди — чтобы быть счастливым, нужно, чтобы работа стала твоим увлечением. Именно так со мной и произошло.
.jpg)